Torsades_de_Pointes_TdP

Глава 4. Пируэт. часть 1.

Глава 3. Поездка. Часть 4 

Перевод книги «The big TINY»(Большой крошечный) мемуары самостоятельного строительства крошечного дома на колесах автор: DEE WILLIAMS

(Портленд, Орегон, Декабрь, 2003)

Когда я была маленькой, принимая ванну, я откидывала голову назад и погружалась с головой под воду. Я слышала, как воздух наполняет легкие. Моя сестра рядом что-то говорила  «бла-бла-бла» и мягкий плещущий звук воды омывал мое тело.

Тридцать лет спустя, лежа на смотровом столе в отделении скорой помощи, я вспомнила те ощущения. Я слышала  голос, который что-то говорил «бла-бла-бла», слышала пространство, закручивающееся между нами, и  тишину между каждым сигналом кардиомонитора.

Я чувствовала, как мое сердце расширяется и сжимается, перегоняя кровь к ушам, оживляя мои легкие, запуская мой мозг, даря мне жизнь просто, потому что так должно быть.

Я потеряла туфли, руки были привязаны к больничной кровати, а моя грудь возвышалась к потолку.

Я помню, думала, что мои сиськи такие маленькие, одна глядела на восток, другая — на запад, и почти исчезали в море электрических проводов и флюоресцирующих огоньков.

Все тело (челюстная кость, зубы, нежное горло, дыхательные пути, грудная клетка поднимающаяся и опускающая и снова поднимающая), моя сущность, мое отношение, моя болтливость; мои идеи и мечты, моя история, родословная, личность, характер и все мои представления о себе – казались такими маленькими.

Единственная большая вещь – гигантская, потрясающая, реальная и сверх-топовая  было лицо медсестры на скорой, и голос, появившийся, словно из ниоткуда, чтобы сказать мне: «Диэнн, Диэнн, не покидай нас! Все будет хорошо! Ты будешь в порядке».

— Договорились, — я задумалась, так, словно никогда не слышала ничего подобного ранее, словно  медсестра говорит на итальянском языке и претендует на роль моей мамы, поскольку только мама звала меня Диэнн.

Через день после этого туманного события я проснулась в отделении интенсивной терапии. Одна из медсестер рассказала мне, что я упала в обморок и оказалась здесь. Меня оживили , один раз в скорой помощи и потом еще раз в отделении: я очнулась счастливой,  благодарной и глубоко сбитой с толку.

За день до этого (или еще раньше) я была нормальной, представительницей среднего класса, во всем усредненной женщиной с ипотекой, работой и друзьями, которая бежала, поднималась, гребла, и гоняла в тысячи разных направлений со скоростью тысяча миль в час. Я была владельцем дома, могла заново передать электропроводку в  ванной, инспектором, которая училась побеждать в словесном дзюдо, но все еще не находила слов, когда видела, что у природы и некоторых людей нет ни единого шанса выжить.

Я была другом, сестрой, дочерью и подражателем известных комиков, а сейчас я — пациент с больным сердцем.

Я попалась,  пригвожденная к этой машине, гудевшей ночи напролет, измеряя кровяное давление, уровень кислорода, дыхание и частота сердечных сокращений.

Я была одним целым с мешочком мочи, капельницей, и сердечным монитор, срабатывающим каждые 10 минут. После чего появлялась торопливая  медсестра, щелкала флуоресцентным светом, проверяла капельницу  и громко говорила: «ДиЭнн, вам нужно держать канюлю в носу». После чего она передвигала пластиковую трубку по затылку прямо к носу.

Несколькими днями позже, я переехала в другую комнату (это значило, что я поправляюсь). Тогда я смогла садиться, ходить в ванну и заказывать еду.  Больничное меню смущала меня «полезной для сердца» едой, включающей кофе и лапшу с колотой говядиной. К тому же требовалась настоящая сила воли,  чтобы сесть, организовать все эти разнообразные провода, трубочки и электронные гаджеты, из-за которых таинством было даже попытка дотянуться до телефона.

С ними можно было легко договориться о любой еде, которую бы мне хотелось: сладкий пудинг, кубики желе, кофе без кофеина, соленые крекеры, отбивная или картофельное пюре.

То же самое они делали для моей бабушке в доме престарелых.

Здесь меня все смущало. Особенно огромное количество медиков. Они входили, водили пальцем по моей диаграмме, затем просили сесть, поскольку так они могли осмотреть меня, как будто я была пластиковым манекеном, который не сопротивляется холоду стетоскопу на спине и под левой молочной железой, а затем справа; затем обратно слева, но на этот раз выше ореола, непосредственно над сердцем, где стетоскоп замирал надолго. Все это время я слушала свистящее дыхание доктора.

Здесь побывали доктора и интерны, две смены медсестер, флеботомисты, рентгенологи, кардиолог и электрофизиолог, который говорил куда-то мимо меня.

— У вас желудочная тахикардия типа «пируэт», — говорил он, глядя на меня так, словно ожидал какой-то реакции, словно я уже родилась с энциклопедией, встроенной в мои уши, и в тот момент, когда его слова достигали моего слуха, открывала страницу 864, и точно понимала, что сейчас происходило.

— Вам нужно кое-что изменить в  своем привычном образе жизни. Какое-то время вам не следует водить машину, и нам придется провести больше тестов, —  я моргала и склоняла голову словно спаниель, пытаясь сопоставить то, что я знаю о себе с тем, что я слышу.

Они продолжали дискуссию, «бла-бла-бла», пока я утвердительно кивала головой.

Я была потеряна и знала, что проблема есть, и лучшим решением было покинуть больницу как можно быстрее.

Когда я сказала одной медсестре об этом, та ответила: «Ну, посмотрим, что скажет доктор».

Я была в ловушке. В моем случае самый лучший способ, чтобы исчезнуть было колдовство. Думаю, что можно было с помощью него заполучить халат медсестры в шкафу в коридоре. Или превратить капельницу в секиру и пробить дыру в полу. Если бы я могла стать кем я не являюсь, тогда все было бы хорошо.

Моя соседка была леди лет 50 или 60 (в действительности я не совсем уверена в ее возрасте. Но она была достаточно пожилой, чтобы иметь внуков). Она грустила, что  не  может курить в постели.

Она была крупной леди   с добрым серьезным лицом, напоминала мне повара начальной школы – сильная женщина, которая мы знали об этом, могла бы победить директора, но в то же время подмигивала тебе, когда ты говорил «спасибо».

Моя соседка перекрикивала  шум телевизора, ту громкость, которую она запрограммировала, интересуясь, все ли у меня в порядке. В ней было много материнского. У меня нет. Я отвечал. «Хорошо! А у вас?»

И тайно молясь, чтобы она не воспользовалась этой возможностью поговорить.

Спустя несколько дней, я уже почти пришла в себя (была еще слабой, но все же собой) и просто хотела домой, я притопала на её сторону комнаты и спросила, почему она находится в больнице.

Она начала долгую историю о раке и о своем сердце, и вдруг начала плакать, так горько, как не один человек до этого в моей жизни. Она переживала за мальчиков, которые хоть и выросли, все еще нуждаются в ней. Она не может вот так «пойти и умереть», пока не родится её второй внук. Я сидела на её кровати, положив руки на колени, пораженная, но стараясь проявить сочувствие. Она так крепко прижимала руки к глазам, как будто из них сейчас польется лава.

Продолжение следует.

Поделиться:

Статьи по теме:

Что вы думаете?